Весной 1904 года я ехал по железной дороге в захолустный, но живописный приволжский город на летний отдых. Стоял я у окна в коридоре вагона и, лю­буясь проплывавшими мимо зелеными поля­ми и лесами, в то же время заметил, что прилично одетый красивый человек интел­лигентного вида, средних лет и среднего роста следил за мной, расхаживая около меня по коридору и как бы выбирая момент вступить со мной в разговор. Наконец он решился и, приподняв котелок, вежливо спросил меня, не тот ли я писатель, за ко­торого он меня принимает. Убедившись, что не ошибся, он отрекомендовался: Анатолий Дуров. В завязавшемся разговоре мой знако­мец сообщил, что едет со своей труппой в этот же город давать спектакли в цирке, и попросил меня заглянуть на спектакль. Непременно приходите, я, и билет вам на дом пришлю. Говоря о своей артистической деятель­ности, присовокупил, что он кроме клоунства немножко художник и поэт, пишет картины, сочиняет куплеты, эпиграммы и ведет многолетний дневник. Если будете когда-нибудь в Вороне­же,— добавил он,— приезжайте ко мне, у меня там свой дом и собственный музей. Вам интересно будет его посмотреть! Днев­ник свой собираюсь издать отдельной книж­кой, да боюсь — стоит ли... Вы как опытный писатель посмотрели бы сначала, да и ска­зали бы свое мнение. Может быть, преди­словие к моей книге напишете? Я обещал. Разговор перешел на литера­туру и тогдашние бодрые настроения кану­на первой революции. Знаменитый клоун показался мне вдумчивым, серьезным со­беседником. За все время беседы он, ка­жется, ни разу не улыбнулся, и странным казалось, что профессия этого солидного, даже немного печального человека — смех! На вокзале мы расстались добрыми зна­комыми. В день спектакля он зашел ко мне с неожиданным подарком: принес неболь­шую картину в раме, оригинально написан­ную масляными красками на стекле, и соб­ственноручно повесил ее в моем кабинете на стене. Случилось так, что вечером мне экстрен­но понадобилось ехать с пароходом часов в одиннадцать ночи. Перед началом пред­ставления я зашел к Дурову за кулисы ска­зать, что после первого отделения уезжаю прямо на пристань. Дуров заметно огорчился. Его выступление предполагалось во вто­ром отделении, в конце спектакля. Тогда я выступлю в первом, — реши­тельно сказал он, — и поеду на пристань провожать вас! Артист так и сделал: выступил первым, своими остротами вызывая беспредельный хохот многочисленной публики.

. После пе­реоделся и в антракте вышел со мной из цирка, чтобы сесть на извозчика. Тут мы оба увидели, что и публика по­кинула цирк, расходясь по домам и не интересуясь концом спектакля; оказалось, что она собралась только для Дурова. За отсутствием зрителей спектакль прекратили. Мы расстались надолго. Страна пережи­вала большие события, печальные разоча­рования, наступила длительная реакция, произошло всеобщее «успокоение», цари­ли «безверье и тоска». Жить не стало веселее, но потребность в смехе не только убавилась, даже как буд­то возросла. В 1911 году, летом, я, на несколько дней остановившись в Казани, видел, как публика с «боем» ломилась в цирк, где висели яркие афиши, обещавшие «вечер смеха» «всемир­но известного» Анатолия Дурова. От него ждали острот политического содержания, которыми знаменитый артист и прежде, сла­вился. Направляясь в цирк, я тотчас же увидел его на тротуаре, идущим навстречу мне. Он остановился, с комическим видом раскры­вая объятия. Вот мы и встретились! Битковые сбо­ры — пятнадцать лет не выступал в Казани! А у меня и труппы-то нет теперь никакой! Выступаю один с женой да с дочерью, ку­пил вот здесь полдюжины поросят и уже сделал их дрессированными! Вот и вся моя труппа! Ну, брат, уж теперь-то после спек­такля зайдем ко мне — расписаться в моем дневнике, обязательно черкнуть что-нибудь на память, а может быть, и обещанное пре­дисловие написать? А? Огромное здание цирка, залитое огнями, было переполнено собравшейся публикой. Такое внимание к гастролеру создало в цир­ке торжественное, праздничное настроение. Необыкновенный нервный подъем пере­живал и артист: в течение всего вечера он один, не надеясь более ни на кого, занимал собой публику. В атласном шутовском наря­де, в дурацком колпаке с бубенцами, кра­савец с небольшими черными усиками, в гриме Пьеро, набеленный и накрашенный, он не был теперь тем солидным человеком, каким казался в жизни, не был и цирковым шутом: под дурацким колпаком все видели умное лицо, дерзкую голову, в которой ки­пели колючие, насмешливые мысли. Это был вдохновенный Пьеро, убийственные остроты которого хлещут не только высокопостав­ленных особ, но даже императоров. Заткнуть народному шуту рот — значи­ло для властителей открыто принять на свой счет замаскированные пощечины. Многие из острот его, за которые он иногда и в тюрьму попадал, давно стали хо­дячими анекдотами, вошли в народный фольклор. Губернатор Хвостов только тем и про­славился, что однажды разрешил Дурову выступать при условии не касаться в своих остротах «хвостов». Тогда-то и появились ставшие «традиционным номером» поросята с хвостами, подвязанными алыми ленточка­ми и запечатанными сургучом.

. На вопрос из публики, что значит запе­чатанный хвост, паяц печально ответил: «Губернатор про хвост запретил говорить». Были еще и более опасные шутки: Дуров вызвал из публики желающих переломить пополам серебряный рубль, на котором чеканился портрет царя, предлагая приз сто рублей. Перед революцией вышла книга «Анатолий Леонидович Дуров в жизни и на арене». Она ни разу с тех пор не переиздавалась и стала библиографической редкостью. Сборник составлял и редактировал известный писатель Степан Гаврилович Скиталец (1869-1941), которого с прославленным артистом связывали узы многолетней и тесной дружбы. С. Г. Скиталец написал в этот сборник несколько статей. Много лет спустя писатель вернулся к одной из них и переработал ее. Публикуется впервые этот переработанный вариант статьи. С галерки спустился деревенский просто­ватый парень с надеждой «попробовать». Конечно, переломить не мог. Тогда Дуров сказал ему: «Брось, пере­стань ломать дурака!» Все это и тому подобное давно было из­вестно, но Дуров не повторялся, варьируя свои остроты на свежие, злободневные те­мы. На другой день на моем письменном столе лежала рукопись Анатолия Дурова, его дневник. Тут были рассказы из его бо­гатой приключениями жизни, большей ча­стью печальные, написанные просто и прав­диво, по-видимому, без всякой «выдумки», стихи, анекдотические воспоминания, забав­ные шутки, интересная и грустная автобио­графия «царя смеха», описание его музея в Воронеже и серьезная психологическая статья «О смехе», в основу которой была положена мысль «о неожиданности и несообразности». Много фотографий, рисунков и портретов самого Дурова — то в шутов­ском наряде, со смеющимся лицом, то в обыкновенном человеческом виде, и тогда с портрета смотрело хорошее чуть-чуть пе­чальное лицо с живыми, умными глазами, в которых притаился смех. Эта двойственность его лица оказалась и в содержании рукописи: в ней отразилась вся пестрота, разнокалиберность, разносто­ронность многочисленных талантов широкоодаренной, оригинальной натуры. Анатолий Дуров — художник и поэт, хороший актер, декламатор, сатирик, беллетрист, гимнаст, коллекционер, остроумный, находчивый че­ловек и великий клоун. Все это — веселое и грустное, серьезное и смешное — одновре­менно существовало в нем.

. Было совсем не весело читать его мило и трогательно напи­санный рассказ «Тюрьма», где описываются переживания бедного шута, попавшего пря­мо из цирка в европейскую тюрьму за сме­лую шутку, которую сочли оскорбительной для короля. Короли не любят шутить, и пе­репуганный шут в ужасе плачет в каменном мешке. Чтобы как-нибудь утешить самого себя, он начинает «петь», становясь на го­лову, ходить на руках... Странный арестант! «Людей, людей мне дайте!» — кричит он в исступлении. Если б король мог видеть шута, отнятого им у людей и ходящего в тюрьме на руках, он, вероятно, рассмеялся бы, приняв и го­ре его за новую шутку. Автобиография Дурова — это печальный рассказ о сиротском, одиноком детстве, лишенном материнских ласк, бегство от строгих педагогов в ярмарочный балаган, скитаниях с балаганной труппой, где акроба­ты спали на голом полу, подкладывая под голову собственные ноги, и т. д. Это был тернистый путь настоящего таланта, челове­ка с определенным призванием «смешить людей». Но, даже сделавшись «известным», он не был избавлен от трагических положе­ний, когда антрепренер цирка силой выта­щил его из квартиры от постели умирающе­го ребенка и вытолкнул на «арену» сме­шить людей. «Смейся, паяц!» Невольно волновали его рассказы о мел­ких и низких людях, мстивших ему за ост­рое словцо ударом палкой «сзади», истреб­лением его дрессированных зверков, от­равлением любимой ученой лошади и под­жогом его цирка. Все говорило за то, что не так-то легко и весело быть «царем смеха» и не совсем безопасно «смешить людей»: сила смеха страшна! Человека, в выдающейся степени одаренного этой силой, ненавидят и боятся те, по спинам которых прогулялся резко звучавший бич его сатиры. «Царя смеха» преследуют уязвленные подданные и не лю­бят короли. Но самой интересной частью этой пест­рой книги показался «альбом» Дурова, в ко­тором расписались его «друзья и поклонни­ки». На первый взгляд эта «альбомная» ли­тература не может иметь общественного интереса, но, чем больше перелистывал и перечитывал я это бесчисленное количество надписей, стихов и афоризмов людей, ниче­го общего между собой не имеющих, кро­ме знакомства с Дуровым, тем более убеж­дался, что он недаром собирал в этом аль­боме в течение многих лет всю свою «поч­теннейшую публику», а, собравши, не себя показывал, как делал он в цирке, а пригла­шал ее теперь взглянуть на самое себя. В самом деле, кого тут только не было! Вся публика биткового сбора в типичных своих представителях отразила себя в этом альбоме, как в зеркале и граммофоне. У всех живые лица, и все говорят. В первом ряду сидят члены Государственной думы, правые и левые, графы, князья, аристокра­ты, знаменитые писатели, знаменитые арти­сты: тут Гегечкори, Куприн и Шаляпин, граф Бобринский, граф Илья Толстой, князь Волконский и много известных фамилий. Представители прессы, художники, проку­роры, политические ссыльные, земские на­чальники, полицейские, барышни и просто люди из публики. Все они высказывались в стихах и прозе, в афоризмах, остротах и комплиментах, кто умно, кто глупо, некото­рые остроумно, иные неудачно, но все с одинаковой симпатией к прославленному остряку, и все расписались в этой симпатии, а некоторые, кроме того, — в собственной бездарности. Дуров выставил их всех, как живую картину, и сам стоит рядом в своем шутовском костюме и загадочно улыбается глазами. «Посмотрите, господа, на самих себя,— как будто хочет он сказать: ...и су­дите о себе сами!» Больше он ничего не прибавляет, но за­гадочная и меткая насмешка вот-вот сор­вется с его острого как бритва языка, на лету подхваченная дружным хохотом «поч­теннейшей публики». Загадочна душа таких редко родящих­ся людей, как Анатолий Дуров, поэта и са­тирического артиста, с капризной насмешли­востью избравшего своей аудиторией цир­ковую толпу и поприщем роль «шута». Анатолий Дуров был «королем шутов», но никогда не был «шутом королей». Он всегда говорил «с народом» и гово­рил, бросая в толпу острые мысли, «крыла­тые» словечки, едкие и подчас резкие на­смешки над сильными и власть имущими. Этим он был известен, за это любим и за это имя его стало легендарным. С. СКИТАЛЕЦ Журнал «Советский цирк» июль 1958 г.